Л ю д и Щ

«Все языки как на лугу цветы». Кто и почему хранит национальные языки России

Анна
Попова
28 сентября 2018
«Площадь Свободы» поговорила с татарским и марийским писателями, а также с ненецким журналистом о том, как они защищают родные языки, какие перспективы у национальных культур в интернациональной России и как относятся к русскому.
Спойлер: замечательно. Но светлое будущее в нашей стране, очевидно, ждет далеко не всех.

В России живут около 190 народов. У каждого свои культура и традиции, но на фоне городов-миллионников, особенно Москвы и Санкт-Петербурга, они — за редким исключением — невидимки. 

Язык для своих

«У нас в округе нет работы для местных. Так что мы место не выбираем — куда попал, туда попал. Я никогда не думал, что буду работать журналистом. Мне просто повезло: я вырос среди своих дедов, на былинах, сказках, легендах. И это знание спасло меня: я пишу не только словами, но и особыми, древними фразами для своих. Они меня поймут. А поймут ли остальные — это и неважно», — голос моего ненецкого коллеги хрипит и тонет в шуме, он говорит со мной из тундры. Мы договорились об интервью с одним условием: оно будет анонимным.

Единственный по-настоящему действенный способ защитить родной язык — писать и думать на нем. Впрочем, ненцам сейчас не до этого: для кочевья из-за прихода нефтяных и газовых компаний остается все меньше места, работы нет, возможности учиться в престижных вузах — тоже.

«Язык зависит от того, как живет народ. Хорошо живет — есть язык, плохо живет — нет языка, — объясняет мой коллега. — Сегодня у нас люди уже не знают ненецкого. Северные народы не учатся этому. Куда у нас студент пойдет? У нас есть ПТУ, техникум, а высших образовательных и международных учреждений нет. Поэтому молодые люди или уезжают, или поступают в профессиональные училища, заканчивают, и куда им устраиваться работать? Работы-то нет. Поэтому они идут в поселки, а там та же безработица, нищета. Раньше уходили в тундру пасти оленей, сейчас уже мало кто это делает. Молодежь оказывается в тупике».

Ненцы

На Крайнем Севере почти нет стариков. В среднем люди тут живут до 45–50 лет, а вместе с ними уходят и язык, и сказки, и поговорки — и традиционный образ жизни. Мой коллега объясняет, что перед ненцем не стоит выбора, отказаться от оленеводства или нет. «Получается так: если в семье достаточно оленей, чтобы поделить между братьями — тогда все обеспечены. А если семья обездоленная, то это уже другой разговор. Иногда случается, как у меня: младший брат остался с оленями, а я — как есть. Вот и уехал в город работать», — говорит он.

Я спрашиваю, не хотелось ли ему уехать: возможно, если начать заниматься защитой родного языка в больших городах, говорить на нем и о нем, открыть курсы ненецкого (чем черт не шутит?) — на проблему обратят внимание.

«Если бы знали меня в других местах, то, возможно, уехал бы отсюда. Но на сегодняшний день некуда ехать. Куда ехать? В центральную Россию окрошку есть? В Москву ехать? Там и так москвичей полно, без меня. В ООН разве что хочу поехать. Заняться защитой прав коренных народов. Наши официальные защитники никакого отношения к коренным малочисленным народам Севера не имеют. А я сам — сын оленевода, рыбак и охотник. Я знаю, что надо делать и чего не делается», — говорит мой собеседник. Потом, подумав, добавляет тихо: «Сейчас оленеводство гибнет. Все меньше людей живут как их отцы и деды. Мы катимся к закату: нет у нас будущего».

Стихи только на марийском 

«Сейчас во многих школах перестали изучать марийский как родной. Изучают как государственный, совсем чуть-чуть, учителя жалуются на это (хотя не все, конечно, говорят о проблеме). Я главный редактор детского журнала, который выпускается на двух языках. Иногда сталкиваюсь с тем, что преподаватели не берут новые номера: объясняют, что дети не изучают язык. А ведь даже после революции 2017 года, даже во время Великой Отечественной войны и после войны, когда не было совсем денег, все равно находились средства для издания книг и изучения языка», — говорит марийская писательница Светлана Григорьева-Сото. По-русски говорит нараспев, будто напевает колыбельную — как многие марийцы.

Хотя сегодня марийский учить стало модно. Светлана вспоминает: в 90-е некоторые стеснялись на нем разговаривать, а сейчас все поменялось. На марийском все-таки пишут песни и книги, выпускают журналы, появилась рок-опера «Биармия» на основе норвежских саг, а в августе этого года прошел большой этнический фестиваль в языческой деревне Сардаял на границе Марий Эл и Татарстана.

Марийцы

«Культура, литература и язык — все взаимосвязано, — убеждена Светлана. — Старшее поколение помнит традиции и соблюдает их. Наша семья проводит моления в один день, осенью. Обряды начинаются с вечера. Утром режут утку, гуся, петуха, кровь смешивают с мукой или крупой, делают кровяные шарики. Еще, конечно, идут в священную рощу — кусото. Моя мама обычно надевала в такие дни мужскую шапку: наш отец умер, и она за него была. Сейчас уже не может ходить, ноги болят. Так что молиться отправляется сестра. Мама говорит, раз мы раньше молились, мы должны это делать каждый год: нельзя пропускать. Я сама уже давно не была в кусото. Времени совсем нет. Но у нас считается так: если из семьи кто-то идет в рощу, он возносит молитвы за остальных».

Она замолкает. А потом вдруг говорит, что иногда задумывается: почему ей было суждено родиться и вырасти в марийской культуре? В детстве Светлана совсем не говорила по-русски, знала только фразу «Иди сюда». «К нам однажды приехали родственники из Новокузнецка. Нас с сестрой и девочкой Ларисой отправили пасти гусей к речке, — рассказывает она. — Я не знала, как позвать Ларису обратно в деревню, и спросила у сестры. Она и научила меня говорить «Иди сюда». Потом, помню, в школе мы писали диктант по русскому. Я написала на двойку. Это был кошмар, я плакала под партой. С тех пор прошло много времени, я горда, что я говорю и пишу на русском. Я понимаю других».

Светлана пишет прозу на двух языках. Так удается привлечь больше читателей. А вот стихи у нее получаются только на марийском. Она поясняет: «Иначе получится не от сердца и не от души. Я марийский чувствую, знаю, как прозвучит красиво и естественно, без фальши. Стихи — как воздух или как вода, они должны литься, входить в другие души. Если они отторгнуты, значит, ты не смог убедить своего читателя».

Сейчас «чистых» марийцев почти не осталось: прадед Светланы родился в русско-марийской семье, а у ее дочери татарские корни со стороны отца. Правда, на татарском не говорит: в школе его не учат. Зато знает русский и марийский, как мать.

«Все языки красивые и нужные, как на лугу цветы, — говорит Светлана. — Конечно, красиво, когда растут только гвоздики или ромашки, но когда много разных цветов соседствуют — это волшебно. Они по-разному цветут и пахнут. Языки тоже разные, но солнце и земля их одинаково любят — и мы должны тоже относиться с ним с любовью».

Срослись с Россией

«Татары во все времена хорошо и тепло относились к русскому. И не зря много классиков русской литературы — Тургенев, Куприн, Державин, Карамзин — имеют татарские корни. Это говорит о том, что мы срослись с Россией. Но тем не менее, когда я у себя в Казани, к татарину я стараюсь обращаться на татарском — а когда он мне отвечает на русском (хотя точно знает татарский), у меня в какой-то степени к этому человеку доверие уменьшается. Люди должны общаться свободно на разных языках, и прежде всего на родном», — Ринат Мухамадиев говорит по-русски неспешно и взвешенно, точно каждое слово — драгоценность.

Тургенев

В прошлом он глава Союза писателей Татарстана и народный депутат при Верховном Совете России. Мухамадиев — автор нескольких десятков романов. Со мной держится очень просто: ощущение, что мы давно знакомы. «Жаль, что я не знаю татарского», — делаю я стыдливый каминг-аут. Мухамадиев смеется: «Не жалейте: зато русский знаете, возможно, лучше меня».

Он принципиально не пишет прозу на русском. Писатель, как и его марийская коллега, убежден: на двух языках невозможно по-настоящему искренне выразить самое сокровенное.

«Чтобы по-настоящему сочинять прозу или стихи, нужно не просто язык знать, а каждую пушинку его чувствовать. Язык — это духовный мир, а не просто набор слов и правил. Я, например, статьи могу писать и на турецком, и на русском, и на татарском, но проза — это другое. Если произведение достойно внимания, его обязательно переведут. А так пиши хоть на 30 языках, но если ты бездарный — никому не будет интересно тебя читать», — поясняет Ринат Сафиевич.

Он родился в 150 километрах от Казани, в деревне Малые Кирмени, в семье колхозников. Его мать и отец общались на татарском. Мухамадиев с женой и детьми давно уже переехали в Москву, но каждый месяц возвращаются в Татарстан, а родной язык остается для его семьи «домашним».

Казань

«В деревнях, селах в Татарстане все стопроцентно владеют татарским и между собой на нем общаются, но в городах многие школы почему-то немного пренебрежительно относятся нему, — в его голосе чувствуется раздражение. — Конечно, русских ребят не надо заставлять учить татарский. Но татарские дети в Татарстане обязаны знать свой родной язык. Хотя бы из уважения к предкам нужно им владеть. А сейчас так получается: мы заставляем детей учить иностранные языки, а национальные, оказывается, можно изучать только по желанию родителей. Это что за нонсенс? Мы что, укрепляем государство сейчас, когда отчуждаем человека от родного языка? Наоборот, человек, забывший родной язык, способен и родину свою забыть».

Ринат Сафиевич переводит дыхание и добавляет спокойнее: «У меня много друзей среди чувашских, марийских писателей, мы языки друг друга знаем. Многие чувашские писатели и поэты здороваются на татарском, я им по-чувашски отвечаю, если знаю, как ответить. Это элементарное уважение. И, в конце концов, знание еще одного языка ни к чему плохому человека не приведет. Я хотел бы знать все языки мира. Если бы я ими владел, я бы везде чувствовал себя счастливым».

Анна Попова
28 сентября 2018
В контексте
Подписаться на рассылку
0 комментариев
Войти:
Ваш комментарий…
н а в е р х   н а в е р х   н а в е р х