Л ю д и Щ

Подростковый суицид. Три истории от тех, кто, к счастью, живет дальше

Анастасия
Архипова
25 апреля
Если в нашей стране и занимаются темой суицида подростков, то фокусируются на профилактике, причинах и блокировках страниц в интернете. То, как живут выжившие суициденты, уже мало кого беспокоит. Жив — и молодец. Но оставлять человека один на один с этими мыслями, виной и болью — это вообще не выход. Вот вам важная тема для размышлений.

Каждый шестой человек на планете — подросток в возрасте от 10 до 19 лет. Это больше миллиарда людей. Каждый день умирает почти 3 000 из них, и больше половины этих смертей можно предотвратить, если работают социальная поддержка и необходимые службы здравоохранения.

По данным Всемирной организации здравоохранения, на третьем месте среди причин подростковой смертности в возрасте 15–19 лет в мире находится суицид. В следующей возрастной группе (от 19 до 29 лет) он стоит уже на втором месте. В Европе и Юго-Восточное Азии самоубийство — ведущая или вторая по значимости причина смерти подростков.

Известно, что на каждый свершившийся суицид приходится около 25 неуспешных попыток. О половине из них никто никогда не узнает.

Эксперты при этом считают, что самый сильный фактор риска среди людей с суицидальным настроением — это предшествующие незавершенные попытки. То есть вообще-то, лучше бы нам знать, если с нашими близкими что-то было или до сих пор не в порядке.

В России, как и во всем мире, количество зарегистрированных случаев подросткового суицида за последние годы увеличилось. В 2017 году было 11,5 случаев на 100 тысяч человек. Это 692 отчаявшихся ребенка, у которых получилось добровольно умереть.  

В 2018 году представитель Главного управления криминалистики СК России сообщил, что растет и количество предпринимаемых попыток. В 2014 году их было 1094, в 2016 — уже 1633. Только за первый квартал 2017 года зафиксировали рекордные 823.

Найти эти цифры в официальных источниках нам не удалось: отдельную статистику по подростковым суицидам в России не публикуют и, кажется, даже не ведут.

Подростки вообще одна из самых незаметных групп населения в РФ. Ни одна из реализуемых государством общественных или здравоохранительных программ не считает нужным учитывать их возрастные, когнитивные, эмоциональные и социальные потребности. Люди, проживающие самый сложный период в жизни, никому не интересны — они уже не «цветы жизни», над которыми положено трепетать, но еще и не взрослые.

Подростковое самоубийство — в первую очередь проблема общества, тесно связанная с социальной изоляцией. Люди просто не знают, чем можно помочь и как вообще об этом говорить. Любое упоминание неудобной и пугающей темы в медийном пространстве государство приравнивает к пропаганде суицидального поведения. А в качестве профилактики «эксперты» от психологии на полном серьезе предлагают «подвешивать людей с деструктивным поведением голыми на площади».

В результате общество забывает, что за любой, даже самой страшной статистикой стоят реальные люди. Люди, которым удалось не только выжить, но и научиться жить с этим тяжелым опытом дальше. Почти без посторонней помощи.

«Площадь Свободы» нашла тех, кто согласились рассказать о своих подростковых попытках суицида, и публикует несколько очень личных историй о том, с чем приходится сталкиваться им и их близким.

Карина, 29 лет

— Мне было около 16, когда я решила покончить с собой. Помню, что сделала несколько первых неглубоких порезов, и стало очень страшно. Страшно перешагнуть этот рубеж. Страшно, потому что неизвестно, что там дальше. Страшно, что сейчас придет мама и все это увидит. Зато в эмоциональном плане сразу стало легче.

Конечно, я думала о том, как отреагируют окружающие. О том, что я буду лежать посреди комнаты, вся такая бледная и красивая. И те, кто причинил мне душевные страдания, обязательно об этом пожалеют.

А потом я подумала о своих родных. Представила рядом с телом маму и бабушку. И если насчет мамы было ощущение, что она как-нибудь с этим справится, то про бабушку я была уверена — она не переживет.

Меня в принципе воспитывала как раз больше бабушка. Мама очень много работала, а бабушка провожала и встречала меня со школы, заплетала мне волосы, делала со мной уроки. Все летние каникулы я проводила с ней на даче.

Как только я об этом подумала, на меня свалилось невероятное чувство вины и стыда за то, что я такая эгоистка. Я как будто моментально протрезвела. Пошла в ванную, смыла всю кровь, заклеила пластырем. Боль, конечно, не прошла. Еще несколько часов подряд я проплакала.

Про тот случай никто из родных не узнал. Но то, что таким образом можно испытать облегчение и ослабить душевную боль, стало для меня открытием. В трудные моменты я делала порез за порезом, и мне становилось легче. Мне казалось, что это работало лучше любых антидепрессантов, которые я тогда тоже, кстати, пила. Правда, назначила я их себе сама. Это потом уже я узнала, что у некоторых из них есть побочный эффект — они усиливают суицидальные мысли. А тогда я была в полной уверенности, что помогаю себе. Умудрялась покупать их в аптеке без рецепта. Делала испуганное лицо и говорила: «Это не для меня, таблетки нужны для свекрови. Я совсем забыла про рецепт, но она меня просто сожрет, если я их ей не принесу!». Девочки-аптекарши входили в положение и продавали мне антидепрессанты.

Еще несколько лет этот механизм самоповреждения и способ успокоиться был частью меня. Даже потом, когда я пошла на психотерапию и мне удалось с этим справиться, в какие-то критические моменты меня тянуло к селфхарму. До сих пор по какой-то жуткой привычке у меня везде хранятся лезвия: в кошельке, в ванной, на полочке в прихожей. Меня успокаивает мысль, что в случае необходимости они рядом. Это превратилось в ритуал.

Я никогда не винила себя за случившееся, потому что понимала: тогда я просто не могла вести себя по-другому. Скорее, воспринимала это как вызов обществу. Я видела косые взгляды, замечала, как люди смотрят на мои руки. Если спрашивали, говорила, что меня поцарапал хорек или кошка.

Однажды шрамы заметила моя мама, но она просто не знала, как на это реагировать. Когда она первый раз спросила меня, что это, я просто пожала плечами и ушла в свою комнату. Через какое-то время она переспросила: «Чего ты дурью маешься?». Но я снова ушла от разговора. У меня не было с мамой близких отношений. Я понимала, что она переживает, но понятия не имеет, как на такие темы разговаривать и что с этим делать. И в психологов она не очень верит. В общем, мама — не тот человек, который мог бы отвести меня к специалисту.

Я всегда знала, что родители меня любят. Но мне долго казалось, что любят потому, что я хорошо себя веду. И не любят, когда веду себя плохо. Мне не хватало ощущения, что я в принципе для них молодец и умница.

Друзья тоже знали, но реагировали негативно, не понимали. Одна из близких подруг, когда заметила порезы, даже дала мне подзатыльник, хотя в наших отношениях такое не было принято. Но я на друзей не обижалась, понимала, что для них это уже за гранью. Было желание найти единомышленников — тех, кто поступает так же. Понять, что я не сумасшедшая, не одна такая. Узнать, что другим помогает и как я могу это перенять.

Сейчас я научилась чувствовать себя, улавливать скачки настроения и справляться с душевным кризисом. Очень мощный ресурс для меня — поддержка близких друзей, с которыми я могу поговорить о своем состоянии. И психолог, который тоже всегда готов меня выслушать. Плюс какие-то личные бытовые ритуалы. Например, умыться или постоять под душем и хорошенько поплакать.  

Чтобы понять, насколько типичны ситуации, которыми поделились герои, мы попросили практикующего психолога-суицидолога их прокомментировать.  

Зарина Нафиева:

Страх неизвестности на пороге смерти присущ всем людям, но в этой истории бросается в глаза еще страх перед реакцией мамы. Это говорит об отсутствии доверительных отношений.

Мысли о том, что будет с самыми близкими и любимыми людьми, часто служат решающим барьером для осуществления суицидальных намерений. Собственные страдания порой меркнут на фоне возможных страшных переживаний близкого, который может не справиться с таким горем.

х/ф «Девственницы-самоубийцы» (1999) / Paramount

Из-за того, что многие произведения художественной литературы и кинематографа романтизировали самоубийства, людям стало казаться, что это красиво и эстетично. На самом деле выглядит все не так: людей, покончивших с собой, как правило, находят с жуткими травмами и не самыми приятными посмертными изменениями на теле.

Если говорить о селфхарме, то нанесение себе повреждений и сопутствующая этому физическая боль действительно может помочь на некоторое время приглушить боль душевную. Но это не выход. Этот способ очень опасен — можно, например, не рассчитать силу порезов и умереть. Безусловно, это просто способ ухода от ситуации, а не решение.

Всем родителям очень важно говорить детям, что они их любят несмотря ни на что, принимают такими, какие они есть. Важно не оставлять без внимания значимые для подростков вещи. Мы часто ругаем детей за проступки, но принимаем как должное все положительные моменты в их поведении. Именно из-за этого дети могут считать, что их любят только условно, когда они хорошо учатся и ведут себя, не мешают взрослым и не лезут со своими проблемами.

Я вообще уверена, что самый мощный инструмент профилактики подростковых суицидов — родительская любовь и привязанность. Когда родители тебя принимают и любят, ты сам учишься любить себя. Человек, который относится к себе хорошо, который считает, что он имеет право быть и ценен сам по себе, обычно не склонен к самоубийству.

Желание найти людей, которые смогут понять и разделить страдания, вполне типично и свойственно кризисному периоду в подростковом возрасте. Этим можно объяснить феномен популярности суицидальных групп в соцсетях — там дают иллюзию понимания и тотального принятия, сочувствуют и слушают.

Если в вашем окружении есть люди, которые говорят о самоубийстве, то нужно отнестись к их словам серьезно, выслушать и порекомендовать обратиться за помощью к профессиональному психологу. Не обижаться, не осуждать и не обесценивать страдания человека.

Настя, 35 лет

— Что было после? После было сильное чувство стыда. Начиная с реанимации, где я очнулась абсолютно голой и привязанной к кровати. Помню, что было неудобно и очень холодно. От персонала веяло презрением. Не жалостью, не сочувствием, а именно презрением. И осуждением. Поэтому на вопрос врача «Чего ты наглоталась?» я ответила, что понятия не имею, о чем он говорит.

х/ф «Пролетая над гнездом кукушки» (1975) / Fantasy Films

На самом деле очень хотелось с кем-то поговорить о произошедшем, уложить внутри себя все тяжелые чувства вроде вины и ощущения безысходности. Но окружающие почему-то делали вид, что ничего не произошло. Я не знаю, какую официальную причину моей госпитализации родители озвучили родственникам, которые приезжали меня навещать, пока я была в больнице. Но ни один из них во время визитов не задавал мне вопросов и не пытался заговорить о чем-то серьезном. С одной стороны, я вроде этого и хотела. Сама же сначала ни в чем не призналась, а потом у меня просто не стали переспрашивать. Наверное, родителей устроила версия «случайного приступа неведомой болезни». Ведь, раз не суицид, то и не надо ничего с этим делать, как-то разруливать, что-то решать. С другой — я, конечно, была разочарована.

Мне и так, как типичному 12-летнему подростку, казалось, что меня никто не слышит и никому нет до меня дела. Наверное, в каком-то смысле это и был крик о помощи. Но не сработало.

Какое-то время меня тащило чувство вины. Я видела лица родителей в больнице, я знала, что здорово напугала их, и мне было за это стыдно. Еще я чувствовала себя неудачницей, которая даже убить себя толком не сумела. Нет, я была рада, что не умерла. Но моя самооценка после этого все равно почему-то уехала глубоко вниз. Когда чувство вины перестало работать, в ход пошел алкоголь, потом наркотики и всякие другие деструктивные штуки и отношения. Все это не решало проблему, но помогало ее не замечать. Жаль, что тогда у меня не было возможности с кем-то это проговорить и узнать, как по-другому справиться с собой и с ситуацией.

Через несколько лет я попыталась сделать это еще раз. Опять не смогла справиться с собственными чувствами и была готова на все, лишь бы это прекратить. Способ был уже другой, и тогда я в самом конце сильно испугалась. Наверное, сработал инстинкт самосохранения, потому что я сама попросила родителей вызвать скорую. Забавно, что именно эти люди и служба, которые по идее должны были мне помочь, снова заставили меня стыдиться и чувствовать себя виноватой.

Врачи скорой спросили у моих родителей, бывало ли что-то подобное раньше. И когда те ответили «да», я убедилась, что они и тогда, несмотря на мое отрицание, знали правду.

От госпитализации мы отказались, но хотя бы стало понятно, что само оно может и не пройти, и, наверное, мне нужна какая-то помощь.

Мама нашла хорошего психотерапевта, который прописал мне курс антидепрессантов и длительную терапию. Все это здорово помогло тогда выбраться из эмоциональной ямы и ответить самой себе на некоторые вопросы. В моем окружении говорить о суициде по-прежнему было не принято. И, хотя в этот раз я была старше и у меня хватило смелости рассказать о произошедшем некоторым друзьям, понимания и поддержки я все равно не получила. Кто-то резко осудил, кто-то обиделся на мой «эгоизм и безответственность», а кто-то просто не понял, промолчал и отстранился. В итоге психотерапевт был единственным человеком, с которым мне было не стыдно и не страшно говорить о себе и своих поступках.

Я до сих пор не особо распространяюсь на эту тему. Далеко не все люди, которых я считаю близкими, знают о том, что я дважды пыталась лишить себя жизни. Мне и сейчас стыдно и неловко открыто говорить об этом. Хотя моя история — практически идеальный пример того, что молчание не решает проблем.

Я ни в чем не виню своих родителей, никто из нас не был готов к этой ситуации, и я не знаю, как повела бы себя, оказавшись на их месте. Сейчас у меня самой есть ребенок. Ему еще далеко до подростка, но я хочу верить, что, если однажды он окажется в подобной ситуации, я найду в себе силы побороть свой страх и дать необходимую ему помощь и поддержку.

Зарина Нафиева:

— К сожалению, стигматизация суицидентов — почти неизбежная проблема, с которой сталкиваются люди, совершившие попытку уйти из жизни. Навешивание ярлыков, неодобрительные взгляды, осуждение и обсуждение за спиной часто исходят даже от людей, которые должны соблюдать нормы профессиональной этики. Конечно, это лишь усугубляет состояние человека и наносит новые раны.

Настя права в том, что попытка суицида, даже демонстративная, — это крик о помощи. Говоря о своих замыслах и рассказывая о предыдущих попытках, люди пытаются понять, что они могли бы сделать по-другому, как они могли бы справиться. Еще они часто надеются на поддержку и на то, что кто-то придет на помощь и сможет их отговорить.

Алкоголь, наркотики, нездоровые отношения — далеко не полный список того, что помогает людям в кризисе убежать от себя самого и окружающих проблем, отвлечься от боли и заглушить страдания. То, что это не только не помогает, но и разрушает личность еще сильнее, в такие моменты мало кому очевидно.

Если рядом нет совсем никого, с кем можно поделиться, а попасть к психологу на очный прием нет возможности, то один из вариантов получить поддержку — это позвонить по телефону доверия. Как правило, такие службы есть в каждом крупном городе, они анонимны, бесплатны и работают в круглосуточном режиме.

В идеальном мире окружение должно дать человеку, пережившему суицидальную попытку, понять и почувствовать, что его вины в случившемся нет. Люди не виноваты, что не всегда могут справиться с трудными жизненными ситуациями — мы не роботы, мы очень разные и бываем очень ранимыми. У всех разные характеры и адаптивные возможности. Несмотря на то, что сейчас идет активная пропаганда успешности и легкости, мы не обязаны быть безупречными. Каждому может быть плохо, грустно и даже невыносимо. Любой из нас имеет право на эти чувства и не должен за них винить себя.

Тема смерти и тем более — суицида до сих пор сильно табуирована в нашем обществе, поэтому немногие находят в себе силы делиться опытом. Люди обычно не готовы обсуждать то, что им непонятно и страшно, и стараются жить по принципу «если об этом не говорить, то этого как будто и нет». Хотя даже не разговор, а просто возможность быть услышанным может очень помочь человеку, находящемуся на грани самоубийства.

Надежда (мама Насти), 59 лет

— После первого случая прошло уже больше 20 лет, поэтому воспоминания уже не такие четкие. Я тогда была сильно моложе и ко многому по-другому относилась. Помню, что основными чувствами на тот момент были страх, злость и гнев.

В первую очередь, животный страх за ребенка. Потом злость на себя: «Как это все могло случиться? Как я могла это проглядеть?». А потом волной пошел гнев, направленный на дочь. Я спрашивала себя: «Почему? Что случилось? Как она могла? Чего ей не хватало?».

Это сейчас я уже понимаю, что из всех этих трех эмоций только самая первая, интуитивная, была направлена на нее. А потом, когда пришло осознание социальных последствий, я думала уже не о ней. Я думала о себе. И это странно, что на смену страху пришли именно такие эмоции. Не сострадание, не попытка разобраться, а именно гнев.

Не помню, чтобы мы тогда с кем-нибудь это обсуждали. Мы намеренно молчали в попытке сделать вид, что ничего не было. Было страшно, что все это расползется, что все будут это обсуждать, об этом говорить. У нас было много друзей и большая семья, с которой мы вместе встречали праздники и часто общались, но мне не хотелось ни с кем об этом разговаривать. Ко всей этой истории наравне со злостью стал примешиваться стыд. За то, что все это случилось именно у нас.

Если бы я была уверена, что получу поддержку, а не осуждение, я бы, конечно, не выбрала переживать это в одиночку. Но у нас даже с мужем не получалось нормально об этом поговорить, мы сразу начинали обвинять в произошедшем друг друга. Наверное, если бы мы хотя бы проговорили это с дочерью, откровенно, конкретно и, может быть, не один раз, это как-то улеглось бы в моей голове и побудило меня по-другому действовать. По-другому себя вести именно с родительской позиции. Но я постаралась забыть.

И сейчас, когда я это анализирую, я понимаю, что я сделала это не для нее. Не для того, чтобы лишний раз ее не травмировать. Я делала это из-за страха за себя. Не хотела вскрывать такую болезненную для меня тему.

Время показало, что стратегия не сработала. Иначе не было бы второго раза. Вообще не было бы многих вещей, которые произошли потом. Но то, что это не работает, я поняла уже гораздо позже. Намного позже, чем надо было.

И если злость и гнев со временем ушли, то страх остался. Вот она сейчас взрослая, а я по-прежнему за нее боюсь. Боюсь, что могут опять случиться ситуации, в которых она с собой не справится и на волне эмоций снова совершит попытку. Этот страх постоянно проигрывается в моей голове, живет вместе со мной, и это, конечно, очень тяжело.

Зарина Нафиева:

— Именно те чувства, о которых говорит Надежда, обычно и испытывают родители, когда узнают о суицидальных попытках своих детей. Страх — потому что понимают, что действительно могли потерять своего ребенка. Гнев — потому что произошедшее кажется проявлением черной неблагодарности с его стороны.

Говорить о попытке суицида близкого человека бывает очень страшно. Страшно, что в этом есть и твоя вина, что это ты недосмотрел. Страшно, что на семью навесят ярлыки, будут осуждать и перестанут общаться. Страшно почувствовать себя плохим родителем.

Поэтому желание забыть и не вспоминать — попытка нашей психики защитить себя от негативных переживаний. Но для ребенка очень важно иметь рядом чуткого и понимающего взрослого, к которому не страшно обратиться с любой проблемой. Который всегда готов выслушать и помочь. Это основа доверительных и безопасных отношений, которые, повторюсь, служат главным инструментом профилактики суицидального риска.

А вообще я очень люблю поговорку про «лучше поздно, чем никогда». Никогда не поздно сказать своему ребенку, что вы готовы быть с ним в любой ситуации, готовы поддержать, когда плохо, когда не идут дела и все отвернулись, когда непонятно, в чем смысл жизни. Признать, что вы, возможно, были не правы когда-то, но готовы в любой момент попробовать это исправить.

Ассель, 20 лет

— Перед нашей встречей меня спрашивали: «Зачем ты будешь об этом рассказывать? Тебе хочется об этом говорить?». Но я думаю, что если это может помочь людям, которые не могут поговорить со своими близкими, если они смогут прочитать какие-то «лайфхаки», как с этим жить, то это круто.

Мне кажется, люди боятся говорить на эту тему по многим причинам. Например, в 14 лет у меня были очень серьезные проблемы с родственниками, и я убежала из дома. Сидела на крыше и думала: «Зачем? Я не хочу жить вот так, и выхода нет». Это были первые задатки моего суицидального поведения. Потом приехала к сестре среди ночи и рассказала ей о своих мыслях. Она сказала: «Только никому об этом не говори. Тебя упекут в психушку, и ты потом никогда уже не будешь жить нормальной жизнью. Тебя не возьмут в институт, ты не сможешь водить машину, тебя не возьмут на работу». С этого момента я сидела и молчала. И потом несколько лет я ни с кем об этом не разговаривала, никто не знал об этих проблемах в моей голове. Но даже те, кто знал, не говорили со мной об этом — ни сестра, ни брат. Единственный раз брат сказал мне, что у него тоже бывали такие мысли. И добавил: «Ну, надо быть сильными. Все, давай. Вот тебе конфетка, пока».

За четыре года у меня было три попытки покончить с собой. Все они были тщательно спланированы. Сначала приходит мысль, потом начинаешь просто сидеть и «замалчиваться». Продумывать все: где ты это сделаешь, как, что напишешь в записке. Я даже писала черновики прощальных записок. Писала, что хотела бы сказать своим близким. Начинала распределять вещи — что кому достанется. Но когда доходило до дела, инстинкт самосохранения начинал кричать внутри меня. Он просто не дает тебе это сделать. И ты сидишь, плачешь и уже ничего не можешь.

Я не обращалась к врачу, потому что было страшно. Я и так знала, что у меня никого нет на тот момент. Очень боялась, что если лягу в больницу, действительно останусь одна. Тем более, про эти больницы такие страсти рассказывают.

Я звонила по телефону доверия. Но они там ничего не говорят. «Успокойся, сядь, попей водички». И все. Когда им звонишь, уже сам знаешь, что им неинтересно тебя слушать, они просто делают свою работу. Они пришли, смену приняли и отвечают на звонки.

Друзьям не говорила, потому что никого не хотелось этим обременять. Не хотела быть кому-то обузой. Ну и, конечно, боялась осуждения. Что не поймут, будут тыкать пальцем и считать сумасшедшей. Я и сейчас почти ни с кем это не обсуждаю, но нашла в себе силы рассказать самым близким. Я вообще начала очень тщательно отбирать друзей и знакомых, потому что это важно. Нужно общаться с людьми, которым ты можешь доверять.

Практически первое, что я сделала в рамках самопомощи — завела домашнее животное. То есть нет, сначала я завела кактус, а потом уже кошку. Это огромная ответственность, и она очень хорошо меня удерживает. Я не готова сейчас заводить семью и детей, но читала статистику, которая говорит о том, что многих женщин от самоубийства удерживает ребенок. Они просто боятся умереть и оставить его.

Антисуицидальную форму личности в себе надо вырабатывать. Поскольку с 14 лет я жила самостоятельной жизнью, мне пришлось самой о себе заботиться. Я знала, что нужно платить за коммунальные услуги, покупать еду, работать. И больше нет никакой жизни. Начала себя максимально занимать делами: училась, стала много читать.

Не знаю, насколько сильно это мне помогло, но я пила. В 14 лет я начала пить и курить, чтобы как можно меньше приходить в сознание. Я не хотела совсем об этом думать, я не хотела знать, что именно происходит в моей голове. Было страшно. Только в последние два года я поняла, что нужно наоборот дружить со своей головой, обязательно говорить со своим внутренним «я». Нужно давать себе хотя бы час времени, чтобы твое внутреннее состояние вышло наружу.

Просто садишься спокойно, например, перед сном и с собой разговариваешь. Задаешь себе вопросы и честно на них отвечаешь. И сейчас мне нравится жить в трезвости. Я не помню точно, в какой момент это пришло ко мне, но я начала расставлять все по полочкам в голове. Начала принимать себя вместе со всем, что находится внутри меня, в моем сознании. Это был самый важный момент.

Очень сильно помогает распорядок дня. Нужно просыпаться, завтракать (это важно, потому что на голодный желудок в голову порой приходят очень плохие мысли). Нужно разговаривать. Звонить, писать сообщения, чатиться, отправлять всем «доброе утро». Потому что если ты сам себе не задашь день, никто его тебе не задаст.

Нужно учиться, записываться на какие-нибудь курсы. Много гулять. Мне очень помогает гулять. И душ! Там можно физически смывать с себя все эти мысли. Вообще, по-разному можно «очищаться». Можно выбрасывать вещи, отдавать в какие-то приюты, церковь, тем, кому нужнее. Запускать такой цикл обновления. Менять стиль, гардероб, придумывать себя заново. Вить уютное гнездо. Чтобы дома было чисто и вкусно пахло. Можно благовония жечь. Перестановку делать, вносить разнообразие. Распечатывать фотографии и вешать на стену. Чтобы потом подходить, смотреть на них и вспоминать «О, это был классный день!». Чтобы не забывать, что в жизни бывают не только хмурые моменты. Есть и много хорошего.

Еще помогает музыка. Только нельзя слушать грустную и депрессивную, надо просто удалить ее из плей-листа. Я не говорю о том, что грустить вообще никогда нельзя, но есть моменты, которые просто не нужно усугублять. А музыка очень накручивает любые эмоции. Лучше задавать себе позитивный настрой. Если есть возможность, побольше путешествовать. Вообще позволять себе всякие приятности: ходить на концерты, в кино, немного себя побаловать.

На этом этапе своей жизни я себя чувствую максимально комфортно и думаю, что в каком-то смысле застрахована от новых попыток. Я научилась бороться с этими мыслями. Сейчас мне не страшно спать.

Ну и сейчас я могу обратиться за помощью в моменте. Позвонить, если по-настоящему чувствую, что не справляюсь. Хоть ночью, хоть в четыре утра.

Последний год мне очень помогает мой троюродный брат, с ним я могу поговорить, не стесняясь. И когда у меня бывают припадки (так Ассель называет панические атаки, пришедшие на смену суицидальному поведению), я всегда ему звоню. Он знает, что делать в этот момент: он просто отвлекает меня разговором, дышит вместе со мной. Иметь в такие моменты близких людей рядом — очень важно. Если бы я могла еще после первой попытки с кем-то поговорить, наверное, это бы помогло. Но для того, чтобы заговорить об этом, нужен сильный стержень внутри.

Зарина Нафиева:

— По поводу популярного совета про «надо быть сильными» очень хочется спросить: а много ли людей знают, как?

Очень часто люди боятся именно принудительного лечения и постановки на учет, но ведь эти проблемы решаемы. Разве нужны человеку, который покончил с собой, водительские права? Нет. А тому, кто уже пытался это сделать или задумывается об этом, тоже нужны в первую очередь не права, а поддержка и сочувствие. Важно стараться жить не в предполагаемом будущем, а в моменте — здесь и сейчас. И если здесь и сейчас близкому человеку плохо — постарайтесь, пожалуйста, не сделать ему еще хуже сухими советами и формальными наставлениями. Постарайтесь хотя бы выслушать.

Все, о чем говорит Ассель, когда рассказывает о тщательной подготовке, называется суицидальными намерениями. Поэтому близким не стоит игнорировать необычное поведение человека: возможно, это и есть подготовка к суициду. На этом этапе очень важно принять меры предосторожности и обратиться к специалисту.

Распространенное мнение о том, что тот, кто говорит о самоубийстве, никогда его не совершит, ошибочно. Многие суициденты прямо или завуалированно подают сигналы в надежде быть услышанным и получить поддержку.

Очень жаль, что со службой телефонной психологической помощи опыт у Ассель получился негативный. Влияние человеческого фактора исключить на 100% невозможно. Но чаще всего на телефоне доверия работают компетентные специалисты, любящие свою работу и желающие оказать помощь людям.

Ответственность за чужую жизнь и намерение жить «ради детей» — очень спорная мотивация. Жить нужно ради себя. Жить и понимать, что ты и твоя жизнь и есть самые большие ценности на свете. Только тогда вы как родитель будете транслировать это и ребенку, ведь дети очень чувствительны к настроениям и самочувствию взрослых. Осознать свою значимость и ценность может помочь специалист, главное — не бояться обратиться за помощью.

Ассель дала отличные практические рекомендации. Режим дня, соблюдение личных ритуалов, новые увлечения, благотворительность и создание приятной атмосферы вокруг себя действительно могут помочь отвлечься, перезагрузиться и создать стабильную обстановку, в которой вы будете чувствовать себя комфортно и безопасно.

Где искать помощи

Часто бывает, что дети, которые нуждаются в помощи, не могут ее получить, потому что просто не знают, куда обратиться.

Например, о существовании казанского городского социально-психологического центра «Ресурс» клиенты обычно узнают друг от друга по принципу сарафанного радио. Или из социальных сетей, где психологи центра стараются проявлять профессиональную активность. Например, Ассель узнала о том, что в Казани есть люди, которые специализируются именно на таких случаях, только от нас.

Помощь «Ресурса» бесплатна. Отдельной статьи расходов на рекламу и продвижение центра в бюджете не предусмотрено. Из-за этого многие из тех, кто нуждается в психологической поддержке, о нем никогда не слышали.

Сейчас в центре шесть специалистов. Чаще всего они работают с педагогами, родителями и учениками городских школ. В списке услуг — тренинги, консультации, профориентация и психологическое сопровождение. Одно из важных и востребованных направлений — подростковые суициды.

Наш эксперт Зарина специализируется на суицидологии. Детей к ней на прием обычно приводят родители, которые хотят, чтобы психолог их «починил». Одной из устойчивых и особенно грустных тенденций Зарина считает нежелание взрослых участвовать в терапии и реабилитационном процессе. При этом чаще всего именно родители бывают недовольны результатом работы психолога. Возмущаются, например, когда у ребенка появляются границы — и он резко перестает быть удобным. Но работа в центре всегда ведется в интересах ребенка, независимо от родительских требований и настроений.

Самостоятельно обратиться сюда за помощью и рассчитывать на полную конфиденциальность можно с 15 лет. В остальных случаях психолог обязан сообщить родителю о факте визита, но не о его цели. Врачебная тайна будет распространяться на все разговоры со специалистом.

Зарина говорит, что дети часто сами не знают, с какой целью приходят к психологу. В таких ситуациях конкретный запрос ребенок формирует уже в процессе терапии вместе со специалистом.

«Многие дети просто нуждаются в безопасном месте, где их не оценивают, ничего от них не требуют и всегда готовы выслушать», — говорит она.

Проблема недостаточной осведомленности и стигматизации есть не только в России. В 2014 году ВОЗ назвал суициды приоритетом мирового общественного здравоохранения. Сейчас лишь несколько стран включили предотвращение самоубийств в число государственных приоритетов. И только 38 стран сообщили о наличии национальной стратегии по предотвращению суицидов.

Единый общероссийский номер телефона доверия для детей и подростков: 8-800-2000-122. Это бесплатно и анонимно.

Анастасия Архипова
25 апреля
В контексте
Подписаться на рассылку
0 комментариев
Войти:
Ваш комментарий…
н а в е р х   н а в е р х   н а в е р х