Павел
Телешев
9 октября 2018
Уборщицы, посудомойки и другие невидимые работницы общепита из Узбекистана пытаются заработать и выжить в Москве. Некоторые считают, что понаехавшие отнимают работу у легальных тружеников; но увы, больше никто не в состоянии тянуть эту лямку.

Уборщицами и посудомойками в Москве чаще всего работают женщины из Узбекистана. За 12-часовую смену им платят одну–две тысячи рублей. У себя на родине девушки со звучными именами Гузаль, Шахло и Дильбар таких денег, к сожалению, нигде не заработают. Любому заведению выгодней нанять уборщицу и посудомойку в одном лице, чем платить сразу двум. Адский труд: постоянно на ногах, а если ресторан солидный и принимает по несколько сотен гостей ежедневно, то находишься в состоянии аврала часами; ни поесть толком, ни присесть.

Хорошая уборщица — ценное приобретение для ресторана. Важно, чтобы она была расторопной, добросовестно мыла и протирала посуду, раскладывала ее правильно, не создавая хаоса в обилии кухонной утвари, чтобы полы везде были чистыми, а в туалетах не было перебоев с туалетной бумагой и салфетками.

Впрочем, уборщица, какая бы она ни была (хорошая, посредственная или бездарная), на одном месте редко задерживается.

Во-первых, им лучше работать без выходных.

— Зачем мне отдыхать? — усмехалась Весна (женщины из Узбекистана почти привыкли, что их имена не запоминают, а подчас и произнести правильно не умеют, поэтому берут «клички», представляясь русскими именами или знакомыми словами). — Там, где я живу, еще пятнадцать женщин: не поспать толком, они все галдят, я туда после работы еду, скрипя зубами.

Вторая причина: их цель — заработать денег и уехать. Хотя некоторые попросту «выгорают» и ищут место, где работы меньше. Я работал поваром в ресторане, и с уборщицами постоянно случалось какое-нибудь бедствие. Они стали нашей «ахиллесовой пятой»: иногда очередная девушка, утомившись от нагрузки, просто не выходила на новую смену и выключала телефон. В таком случае мы вставали к раковине сами. Такой расклад выглядел даже предпочтительней: приходит новая уборщица, ей надо всё объяснить и показать — куда ставить кастрюли, где вешать шумовки. Но хаоса и бардака не избежать.

Узбекские девушки нас часто раздражали: плохо мыли, не протирали посуду, но главное — постоянно говорили по телефону. Нам на кухне пользоваться телефонами запрещено: некогда отвлекаться и антисанитария, а они плечом к уху прижмут, посуду моют и болтают без конца. Казалось, что они ленивы, глупы и постоянно голодны. Поначалу я зубами скрежетал, потому что всё шло не так, как должно. Ресторан вегетарианский: ни мяса, ни рыбы в меню. И сами мы ели только растительную пищу, что наших работниц повергало в шок. Люба как-то раз даже принесла на работу кастрюлю плова, посчитав, что начальство нам мясо не покупает и «заставляет есть чечевицу».

Они слегка наивны, любопытны и зачастую ведут себя, как дети. Нина, например, как-то подошла к миске свежеприготовленного соуса, обмакнула туда палец — и в рот. У меня чуть челюсть не отвалилась, я почти заорал:

— Ты что делаешь? Он же прокиснет теперь.

Сосет палец и улыбается.

В какой-то момент начинаешь с ними разговаривать. Акцент, конечно, знание языка мизерное, так что переспрашиваешь по несколько раз: что сказала? Иногда такой разговор превращается в шараду: Маша, к примеру, не знает многих русских слов, старается объяснить, в итоге запутывает нить разговора так, что мысль теряется в воздухе.

У каждой в Узбекистане семья. Родители, мужья и дети. Они с удовольствием рассказывают про тамошние обычаи и правила. Например, принято, что самый младший сын в семье не уходит из родительского дома, а иногда и вовсе не женится. Остается с родителями, ухаживает за ними, на него лягут похороны стариков и забота о доме. Для нас это дикость. Для них же послушание – важная часть мироздания, хотя бунтарский дух и тут не редкость. Например, у Маши (26 лет, дородная, носит очки, хочет сделать операцию на глаза, переругалась со всеми родственниками – не идет замуж, за кого велено):

— Я не знаю, как маме объяснить, что она не может мне приказывать, что делать и как жить. Но когда пытаюсь говорить, что хочу жить самостоятельно, она начинает плакать и говорить, что я ее не люблю. Что плохая дочь. Я хотела стать учительницей, но мама сказала, что учитель — плохая профессия, там мало платят, и отправила в медицинский институт. Я выучилась на педиатра, но это не мое, я не стала работать врачом, а мама думает, что это ей назло.

Оказалось, что наши посудомойки в родном Узбекистане были не домохозяйками и не собирательницами хлопка. Маша — врач, Нина — журналистка, Весна — художница. И каждую обстоятельства согнули, вытолкнули из привычного круга, отправили на чужую землю, во враждебный мегаполис, где даже не с кем поговорить. Вот они и названивают домой через Viber и WhatsApp, тараторят с друзьями, родными и близкими, поддерживая хрупкую нить тепла, уходящую вдаль за тысячи километров.

Нина (48 лет, поджарая, смуглая, слегка заторможенная, по-русски говорит идеально) из родного городка сбежала:

— Муж и дочь в машине разбились. Я топиться хотела, мама вытаскивала из депрессии, следила за мной, постарели мы вместе сильно за один год. Я больше не могла так, уехала, куда глаза глядят. Не знаю пока, что здесь будет: знаешь, меня как течением в Москву прибило.

Если бы эти женщины могли писать рассказы, то получившаяся книга переполнилась бы горечью и слезами. У Кати (27 лет, смешливая, низенькая и чуть пухловатая, обожала таскать, пока «никто не видит», семечки и орешки, постоянно голодная была) жизнь изувечена:

— В первую брачную ночь не пошла кровь. Меня изгнали из семьи мужа: позор, порченная! А я сразу забеременела, родилась Айша, но муж ее не признал, и родители меня тоже выгнали.

У Кати в Москве есть мужчина, которого она обеспечивает:

— У моего парня куча любовниц, он такой красивый! — хвастается она.

— То есть, спит с другими женщинами, и от тебя не скрывает? — удивляюсь я.

— Он — мужчина, ему можно.

— А у тебя есть любовники?

Катя возмущенно шипит на меня:

— Ты что?!

Да, идеи феминизма до Узбекистана дойдут не скоро. Но и таких женщин, как Маша, в том краю немало:

— У нас все слушают стариков, даже если они говорят всякую чушь. Меня дядя постоянно ругает за то, что я упрямая. А я ему говорю: жизнь изменилась, мир меняется, почему я должна слушать старейшину в деревне, словно маленькое дите, когда я знаю, что он неправ?

Павел Телешев
9 октября 2018
В контексте
Подписаться на рассылку
0 комментариев
Войти:
Ваш комментарий…
н а в е р х   н а в е р х   н а в е р х