Фотография: Сергей Филинин
Елена
Догадина
12 сентября 2018
В тридцатые годы на Колыме основали полсотни исправительных лагерей. В пятидесятые они стали обычными поселками, в которых еще полвека жили потомки бывших заключенных. Сейчас они прекращают свое существование. О том, как родился и умер один из таких поселков, нам рассказали сыновья узниц женского лагеря «Эльген».

Пятнадцать лет назад в поселке Эльген Магаданской области закрыли школу. Лика Тимофеевич Морозов, проходя по улице, увидел остатки костра. Подошел поближе и узнал в обожженных обрывках бумаги школьные журналы. Прикинул, где могут быть оставшиеся, побежал туда и успел забрать 150 журналов с личными делами и фотографиями. В 2008 году поселок заморозили. Он, как бывший председатель исполкома, а потом глава администрации, уезжал последним.

Сейчас на Колыме почти не осталось поселков, история этого места рассеивается по стране вместе с людьми. Но местным важно сохранить хотя бы что-то, собрать, придать истории форму и передать поколениям. Виктор Садилов написал более 30 повестей о жизни Эльгена и его жителей. Лика Тимофеевич последние десять лет восстанавливает фамилии из спасенных в пожаре документов, собирает фотографии, находит этих людей и отсылает им: от Сахалина до Уссурийска, чтобы помнили.

И Виктор, и Лика родились в Эльгене — одном из самых крупных женских лагерей, где отбывали срок их матери.

Поселки Колымы / Фото Сергей Филинин

«Эльген»: женский лагерь на краю света 

Осваивать Колыму начали в 30-е годы прошлого века. Основной задачей «Дальстроя» было получить как можно больше золота и других полезных ископаемых. Также планировалось использовать лагеря для дальнейшего заселения и использования ранее необжитых территорий СССР. Всего на Колыме было пятьдесят населенных пунктов, и все — лагеря.

Женский лагерь «Эльген» появился в 1934 году. Решали сразу две задачи: открывали совхоз, чтобы кормить постоянно прибывающих заключенных, и изолировали женщин от мужчин.

Сыновья заключенных женщин пишут в своих воспоминаниях, что изолировать действительно надо было, потому что «любовь пробивалась неистребимыми ростками даже на суровой северной земле», «возникали неординарные ситуации», «вплоть до вспышек венерических заболеваний». У самих заключенных другие воспоминания.

Писательница Ольга Адамова-Слиозберг в книге «Путь» описывала и домогательства от начальства, и шантаж, когда за отношения или секс предлагали более легкие условия, и групповые изнасилования. Например, она писала о бригадире Сашке Соколове, который отбирал молодых женщин в отдельную «веселую» палатку и продавал их охране и заключенным. Одну из отказавшихся он обманул: сказал, что ее парень устроил ей сюрприз. Вместо него в доме ее поджидала толпа заключенных, которым ее продал Сашка. Она вернулась в лагерь через три дня, за прогулы ее наказало начальство, в итоге она ушла в «веселую» палатку. Слиозберг как-то попыталась пожаловаться на бригадира, но «бизнесом» он занимался вместе с начальником охраны. Она в итоге радовалась, что дело хотя бы осталось без движения, а не обернулось для нее продлением срока или убийством.

Групповые изнасилования были настолько распространены, что для них придумали и термин: «А женщина на Колыме? Ведь там она и вовсе редкость, там она и вовсе нарасхват и наразрыв. Там не попадайся женщина на трассе — хоть конвоиру, хоть вольному, хоть заключенному. На Колыме родилось выражение „трамвай“ для группового изнасилования. К. О. рассказывает, как шофер проиграл в карты их — целую грузовую машину женщин, этапируемых в Эльген — и, свернув с дороги, завёз на ночь расконвоированным, стройрабочим».

При этом Эльген все равно был «курортом» для многих заключенных, потому что работа на агробазе означала работу в тепле. К тому же лагерь располагался практически на болоте, так что долгое время в нем не было ограждений и колючей проволоки — бежать-то некуда.

Правда, когда совхоз разросся вглубь неосвоенных территорий, женщинам пришлось приспосабливаться к новой проблеме: к медведям. В глуши ниже по течению Таскана построили молочную ферму и птичник. Так к нему каждую ночь приходили медведи: их привлекал запах туш тюленей, которыми подкармливали птиц. Виктор Садилов рассказывает, что на ночь женщинам приходилось задраивать все входы и выходы, как в подводной лодке, и пережидать до утра.

Рудник Днепровский / Фото Сергей Филинин

Попасть в Эльген и выжить

Отец Виктора Садилова — Александр родился в селе Чуфарово Нижегородской губернии в июле 1904 года. Закончил четыре класса церковно-приходской школы и сразу окунулся в сельские трудовые будни, «не жалуясь на судьбу и не строя себе сладких иллюзий на будущее». В семнадцать лет его женили. Сам он жениться не хотел: под венец вели два дюжих молодца, чтобы не сбежал. Так родители хотели удержать сына от побега на войну, потому что старший уже сбежал.

В армию Александр вступил, но позже, уже в относительно мирное время. Службу закончил командиром пулеметного взвода с кучей благодарностей и наград и вернулся домой в деревню к жене героем.

За творческий подход к работе в 1935 году Александра отправили в Москву на Всесоюзный Съезд колхозников-ударников. «Торжественная обстановка съезда, помпезность убранства и величие кремлевских интерьеров сразили наповал. Масштаб события сулил какой-то перелом в жизни, грезились новые вершины карьеры и великие дела. Недавно принятому в партию председателю колхоза явилась воочию вся мощь и сила страны. Когда он увидел в первый раз самого Сталина, перехватило дыхание от восторга и волнения. Происходящее почти лишилось реальности. Вот она! Сама история дышит в лицо простого мужика!», — пишет Виктор в повести об отце. В 1937 году Александр на одном из собраний, критикуя начальство из района, скажет: «Рыба гниет с головы». Его обвинителям покажется, что при этом он указывал на портрет вождя. Ему дадут 9 лет лагерей с последующим поражением в правах на 5 лет.

Александр добрался до Колымы в октябре 1938 года. Либеральное правление Эдуарда Берзина в «Дальстрое» к этому времени уже закончилось, и Александру рассказы о новых распорядках радости не прибавляли. Больше всего людей, помимо холода, на Колыме погубила тогда образованная система пайков — сколько отработал, столько и получаешь. Например, Ольга Адамова-Слиозберг писала потом, что первого рабочего дня на Колыме после пяти лет почти без движения в тюрьме они с другими «новичками» ждали как праздника. Но когда их отправили копать траншею, за весь день они выполнили только 3% от нормы на человека.

Сама Слиозберг отбывала наказание в другом лагере, в «Эльген» попасть не смогла: туда отбирали здоровых и сильных, а она к этому времени уже посадила здоровье настолько, что сил не хватало притвориться бодрой даже на пару минут, пока на нее смотрел начальник.

Страшнее всего для заключенных было попасть на добычу извести или золота. Слиозберг как-то мыла посуду в реке, и в тарелке осело золото. Она позвала всех посмотреть, но единственный мужчина в компании — огромный Прохоров с руками «размером с комод» — резко прервал их радости, громко сказал, что это не золото, и выплеснул все обратно. Позже подошел и сказал ей: «Ну, значит, ты дура. Образованная, а дура. Ну зачем тебе золото? Живем тут, сено косим. А найдут золото — знаешь, сколько людей покалечат? Ты видела, как на прииске работают? А мужик твой не там? Не знаешь? Может, давно за это золото в шурфе лежит. Один сезон человек на золоте может отработать и — конец».

Лагерное подразделение на руднике / Фото Сергей Филинин

Александр попал на деревообрабатывающий комбинат. В самом Эльгене мужчин не размещали. Комбинат находился ниже по течению, у него был свой барачный городок. Только что прибывший Александр стал свидетелем жуткой ситуации:

«Комсомольцы соседнего с Эльгеном поселка устроили лыжный пробег, который они посвящали очередной годовщине Великого Октября. Не то связь не работала, не то оплошность допустили организаторы, только на нашем КПП забыли предупредить охрану о мероприятии. Вот бдительные бойцы заметили приближающийся отряд лыжников в сумеречном освещении и, под впечатлением строгих инструкций и сами одержимые «пролетарской бдительностью», решили принять бой с «беглецами». Финал был ужасный и трагический. Комсомольцы из соседнего поселка Мылги полегли под свинцовым дождем бдительной охраны».

Смерть вообще не была редким явлением на Колыме. Тела как дрова складывали друг на друга в течение зимы на территории женского лагеря. Ранней весной их грузили на тракторные сани и везли на другой берег Таскана хоронить: сбрасывали в канаву и прикрывали подручным мусором, лишь бы не торчали конечности. Александр рассказывал сыну, что однажды ему тоже пришлось полежать в одном штабеле с телами: «Шел по дороге в Эльген, расстояние верст двадцать, не рассчитал силы и упал обессиленный посреди пути. Командировок было много в долине, и начальство после объезда возвращалось в лагерь. Подобрали тело, привезли на вахту и сбросили в общую кучу. Долго он лежал или нет, только на его счастье проходил старлей Луговской мимо и удивился, что свежий труп откинул в проход руку. Человек привыкший, он не потерял самообладания и, зайдя на вахту, грозно спросил, почему живого человека выкинули к мертвецам. Оплошность немедленно исправили, перетащив тело в санчасть. С той поры у отца остались изуродованными ногти на пальцах ног — приморозил», — передал Виктор историю отца.

Его мама загремела в лагеря в 1948 году. За год до этого она везла на телеге 15 мешков с зерном, один незаметно сбросила в кусты, чтобы потом вернутся и забрать: в большой крестьянской семье от голода умирал младший брат. Когда его нашли и арест уже был неизбежен, она не стала молчать. За фразу «вы тут машинами воруете, а мы с голоду подыхаем» ей припаяли и кражу, и покушение на советскую власть. Дали пять лет. Ей было 24 года, меньше года назад у нее родилась дочь.

Виктора она родила в 1950 году: судя по общему количеству беременностей в женском лагере, его изоляционная функция не работала.

В 1939 году этот вопрос уже требовал немедленного решения, и начальство велело строить «детский комбинат». Проработал он почти шестьдесят лет, пока не сгорел.

По-другому комбинат называли еще домом малютки, и дети там находились лет до трех. Если к этому времени у матерей не заканчивался срок — детей отправляли в интернат.

Лика Тимофеевич и Виктор Садилов остались с мамами только потому, что те успели освободиться раньше, чем их отослали в интернаты.

Жилой поселок на Колыме / Фото Сергей Филинин 

Обычный советский поселок

Лика Тимофеевич Морозов родился в 1950 году. Об отце своем он ничего не знает. За что попала в лагеря его мама-молдаванка, он тоже не знает. Говорит, что она очень не любила об этом рассказывать.

Фамилию и отчество Лика получил от отчима. Тот попал на Колыму в 1938 году «за троцкистскую деятельность», ему тогда было 23. Через десять лет освободился, остался работать, познакомился с мамой Лики и усыновил его. Он уже помнит Эльген обычным советским поселком с молодежным клубом, в котором они на проекторе смотрели фильмы.

Виктор Садилов в повестях описывает этот период так:

«И перемены последовали, сначала нехотя, как бы со скрипом, но набирая обороты год от года. Заметно стало меняться отношение охранников к заключенным, стали обращать внимание на нужды и требования. Вспомнили, что женщина с ребенком имеет особые права и льготы, и не по-человечески разделять мать и дитя. Да и подпитка женского лагеря новыми кадрами стала заметно иссякать.

И через четыре года после смерти Сталина само существование этого печального учреждения потеряло смысл и актуальность. Так в 1957 году в Эльгене прекратил свое существование ОЛП — особый лагерный пункт. Ликвидация прошла спокойно, без торжеств и фейерверков. Памятуя мрачные годы лагерного устройства, Эльген приспосабливался к новым условиям существования. Освободившиеся объекты стали приспосабливать для нужд производства и быта. Сократился целый ряд подразделений и командировок.

В начале пятидесятых административно-хозяйственный уклад всего края претерпел грандиозные изменения. Родилась Магаданская область, отделившись от гиганта — Хабаровского края. Область обрела районы, в каждом районе — свой административный центр.

«Деткомбинат» уже давно ушел в прошлое, и здание отдали под квартиры. Детский сад, находившийся у «директорского» дома, уже не вмещал наплыв малышей, и поэтому построили новый комплекс из трех зданий. Так возник целый микрорайон под названием «Детский городок». Потом открыли новую школу, и вопрос с молодым поколением был решен на долгие годы».

Заброшенный поселок Кармакен / Фото Сергей Филинин 

Смерть Эльгена: «Я понял, что нам каюк»

Лика как раз закончил в этой школе восемь классов. Больше там не было, так что в девятый он поехал в интернат в село Ягодное. Ему там не понравилось, он вернулся в Эльген и пошел на работу — в совхоз автослесарем. Ему было 17.

«Уже в 1968 у нас появился первый девятый класс.  И нас, ребят постарше, сняли всех с работы и отправили в этот же класс, чтобы заполнить необходимое количество учеников, — рассказывает Лика. — Девятый класс я закончил в Эльгене, в десятый ездили в соседний поселок Усть-Таскан».

Дальше все тоже шло по плану: вечерняя школа, институт, второй брак, пока в один из отпусков в 1982 году Лика не столкнулся в дверях с инструктором райкома партии. Тот предложил ему должность председателя исполкома.

Первый раз Лика Морозов отработал три года, потом не выдержал. Не смог смириться с новым стилем работы:  «Как можно сделать любой отчет на любую тему, не вставая со стула?». Ушел в 1985 и 7 лет проработал мастером производственного оборудования. Но, кажется, в верхах ему не простили такой уход, так что в 1992 он получил приказ, в котором уже значился главой администрации села Эльген. А наказание это потому, что сразу стало понятна его задача — расселить три поселка и закрыть. В том же году только из Эльгена за одно лето уехало 265 человек, оставалось еще полторы тысячи.

«С 1992 года, как пришел главой администрации, я понял, что нам каюк. Потому что в том году закрыли соседний поселок Энергетиков, а в нем находилась огромная угольная станция, которая нас обеспечивала. Затем ко мне в 1997 году приехал Владимир Пехтин. Он тогда был начальник "КолымаЭнерго". Пришел с предложением передать совхоз как подсобное хозяйство "КолымаЭнерго". Естественно, они пришли и забрали все, что можно было забрать: технику, скот. А потом сказали: “Вы нам не нужны”. И мы начали разваливаться: техники не было, поля зарастали, и люди стали уезжать. В 1999 закрыли детский сад и 10-11 классы в школе, окончательно ее закрыли в 2003. Тогда же нам отключили свет. А нет света — котельная не работает, водозабор не работает. И до 2008 года мы носили воду за несколько километров с речки, — вспоминает Морозов. — Мне больше всего жалко было первых уезжающих — они уезжали за свои деньги. С 1993 года глава администрации сделал материальную помощь, но тоже копейки.  Только с 2006 года можно было 2 миллиона получить на приобретение жилья, но туда уже попало человек, может быть, сто».

Семья Морозовых уехала последней, в 2008 году. Сейчас в поселке Эльген живет несколько семей, которые отказались уезжать, и пара командировочных на метеостанции.

По словам Лики Тимофеевича, люди с Колымы уезжать не хотели: когда закрывался один поселок, они переезжали в соседний. Так из поселка Энергетиков уехала Анна Павловна 1914 года рождения и позже сменила не один поселок. Ее уже уговаривали уехать: мол, воды же нет, ничего нет, сколько можно! Она отвечала: «Вот до 90 лет доживу и уеду». Дожила и уехала. Умерла в 2007 году. Когда-то она водила пароходы, возила на ту станцию уголь.

Заброшенный лагерь Развилочный / Фото Сергей Филинин 

Память Колымы

Сейчас Лика Тимофеевич Морозов живет на родине жены, в Сызрани. Наше с ним интервью сразу идет не по плану: я не задала ни одного вопроса, а первую паузу он сделал через сорок минут. Перечислял, кого он из Эльгена нашел и с кем общается, с помощью одного только телефона и электронной почты, которую контролирует дочь в Ульяновске.

«По каждому классу стараюсь собрать фотографии. У меня у моего класса ни одной фотографии не сохранилось, но я нашел десять одноклассников, и вот я им звоню, спрашиваю, у кого что есть — они мне высылают.

Восстановил учащихся нашей школы, начиная с тех, кто пошел в школу в 1949 году. Это у меня получилось 2000 человек. Восстановил список учителей, почти всех: 70 человек. Всех директоров школы и вообще большинство жителей поселка Эльген до 1963 года. Я знаю каждого: кто когда приехал, кто откуда приехал, кем работал, где жил и т.д. Отдельно в списке те, кто родился в Эльгене.

За год до того, как я уехал из поселка, у меня побывало телевидение из Чехии. Ваня Паникаров звонит и говорит, что едет в Эльген чех, он там родился. Не знаю, как его мама попала туда. Один из лагерных корпусов тогда еще стоял: мы походили, повспоминали. Ничего он там, конечно, не нашел. Когда мне сказали его фамилию, я быстренько съездил в ЗАГС, нашел его справку о рождении и ждал его в гости. А чуть попозже ко мне приезжала приемная дочь Евгении Гинзбург — Антонина Аксенова. С ней тоже гуляли по Эльгену, разговаривали, я рассказывал, что мог. Ваня Паникаров кого только ко мне не возит. Не знаю, где он их берет».

Ваня Паникаров — это бывший слесарь-сантехник, который позже стал главным летописцем Колымы. Он инициировал создание общества «Поиск незаконно репрессированных», руководит музеем «Память Колымы», издает книжную серию «Архивы памяти», в которой публикует воспоминания и произведения узников ГУЛАГа.

Мы связались с ним в неудобное время — сейчас он в очередной экспедиции в Магадане, но смог отправить нам материалы, которые мы использовали в этой статье.

Вместе с Ликой Морозовым и Виктором Садиловым они, каждый по-своему, занимаются восстановлением и сохранением информации о колымских лагерях, его заключенных и жителях поселков уже после ликвидации ГУЛАГа.

В прошлом году Паникаров выиграл президентский грант на проект «Память Колымы».  Вот что он писал в заявке:

«Я не руководитель, не профессор, не учёный, однако, занимаясь историей региона на протяжении более 30 лет, кое-что знаю о земле колымской, и всячески, зачастую вопреки районной власти, делаю то, что нужно людям, колымчанам. И удавалось многое делать — объявлять в СМИ конкурсы по историко-краеведческой тематике, выпускать газету "Чудная планета", издавать книги об истории региона и воспоминания о Колыме бывших заключённых, осуществлять экспедиции по остаткам лагерей, в т. ч. и со школьниками… И всё это делалось за… иностранные гранты… Теперь другие времена: выигрывать иностранные гранты "опасно", так как сразу же становишься «агентом иностранного государства», т. е. — шпионом, а российских грантодателей не так уж и много. Да и годы уже не те, хотя я по-прежнему называю вещи своими именами и пытаюсь приносить пользу региону и людям. И даже если гранта не будет, все запланированные в заявке мероприятия всё равно будут выполнены, правда не в течение года, а в более продолжительный отрезок времени».

Елена Догадина
12 сентября 2018
В контексте
Подписаться на рассылку
0 комментариев
Войти:
Ваш комментарий…
н а в е р х   н а в е р х   н а в е р х